Автор Admin После попадания в юниорскую сборную России Сергей Ардашев первое время был потрясён объёмами нагрузок. Об этом он заявил в эксклюзивном интервью RT. По словам лыжника, однажды ему стало настолько плохо, что он даже не смог завершить тренировку. Чемпион страны также вспомнил, как купил у Александра Легкова несколько коньковых пар за 100 тыс. рублей, рассказал об опыте участия в марафоне «Марчалонга», где ему пришлось 70 км бежать даблполингом, и признался, что ему легче станцевать что‑нибудь, нежели выступать перед публикой.
— Ваша юниорская карьера сложилась гораздо более удачно, нежели сейчас складывается взрослая. Ощущение собственной силы пришло уже там?
— Ну да, юниорская карьера у меня действительно получилась хорошенькой: прямо чемпионат за чемпионатом — и всё время с медалями. Но не сказать, что она была гладкой. В какой‑то момент я от Егора Сорина ушёл к Олегу Перевозчикову, но его тренировочный план не подошёл мне совсем, хотя именно с последним я выиграл молодёжный чемпионат мира. А вот после этого всё пошло вниз. Мне оставался ещё один сезон в молодёжке, я снова забрал медаль на мировом первенстве — стал третьим в спринте, но состояние было уже совсем плохое по сравнению с тем, что было до.
— Что двигало вами в решении вернуться к Сорину? Понимали, чего именно вам недостаёт, или это было неосознанное желание изменить в своей жизни хоть что-нибудь в надежде, что вернётся результат?
— В тот момент в голове прямо реальная смута была. Я вообще не понимал, что мне делать. Думал даже, что карьера заканчивается. Вроде не успела начаться во взрослом спорте, а уже всё. Реально на грани вылета из команды балансировал. Потом всё-таки подошёл к Сорину, сказал, что хотел бы вернуться. И выяснилось, что он и сам в этом заинтересован.
Уровень женских результатов в мировых лыжах не сильно подрос, поскольку выступают по-прежнему те же спортсменки. Такого мнения…
— Не было ощущения, что нагрузки юниорского спорта вас просто выхолостили?
— Когда я попал в юниорскую сборную России, честно скажу, офигел. Постоянно думал: как можно столько тренироваться и так тяжело? Первые два месяца предсезонки — это была жесть. В июле, помню, одну из тренировок проводили у нас в Питере на горнолыжке. Мы делали прыжковую имитацию вверх по трассе. В какой‑то момент стало так тяжело, что я подошёл к тренеру Сан Санычу Кравченко и честно признался, что больше не могу. Он отправил меня в гостиницу, до которой от трассы бегом было минут 30. Но бежать я не мог — шёл шагом. На полдороге меня догнали пацаны, которые закончили тренировку на склоне; с ними я как‑то сумел добежать до отеля и рухнул в кровать.
— И двое суток с неё не вставали?
— Примерно. На следующий день у нас был запланирован отдых, а когда я снова пришёл на тренировку, почувствовал, что в организме всё поменялось. Стало намного легче переносить любые объёмы.
— Я неслучайно спросила про нагрузки. Стандартная ведь история в циклических видах спорта: в юниорах ради сиюминутного результата из тебя вынимают столько сил, что на взрослом уровне, где нужно выходить на совсем другой порядок результатов, ресурса организма уже не хватает.
— Ну вот когда я первый раз пришёл в молодёжку к Егору Сорину, долго не понимал, как это — бегать медленно. В юниорах‑то мы привыкли совсем к другому. А здесь приходилось на каждой тренировке себя сдерживать, работать на определённом пульсе. Но как раз тот сезон получился очень насыщенным. Я был ещё не слишком стабильным гонщиком, но результаты пошли хорошие, медали за медалями.
— Зачем же тогда уходили от Сорина к Перевозчикову?
— Всё‑таки основной состав сборной — взрослые мужики с медалями чемпионатов мира, Олимпийских игр, за которыми можно тянуться и развиваться. Но у Олега Орестовича пришлось впахивать. Я постоянно старался тянуться за старшими, ни в чём не уступать. В результате это загнало меня в такую яму, выбираться из которой пришлось очень долго. Мог одну гонку неплохо сбегать — и снова скатывался вниз. А в голове‑то стучит: надо, надо, надо.
— Когда я читала ваше досье, отметила, что свой первый юниорский чемпионат вы бегали в швейцарском Гомсе — именно там, где через неделю предстоит выступать Савелию Коростелёву и Дарье Непряевой на этапе Кубка мира. Помните ту трассу?
— Я два раза даже там был — приезжал на сбор, когда тренировался с Перевозчиковым.
Хорошо помню первый здоровый подъём, скоростные спуски с контруклонами. Поначалу мы с колоссальным трудом проходили все эти повороты, потом привыкли. Ещё запомнилось, что в спринте и разделке норвежцы проходили виражи невероятно быстро. А в эстафете почему‑то вдруг начали страховаться, и мы даже не слишком много им проиграли.
— Ещё я прочитала, что на одном из тех чемпионатов вы бегали на лыжах Максима Вылегжанина, а на другом — на лыжах Александра Легкова.
— У меня вообще своих нормальных лыж тогда не было. Вот и рискнул подойти попросить. Сначала обратился к Дмитрию Япарову, с которым был неплохо знаком. Он мне посоветовал пойти к Максу, объяснил, что у него лыжи получше будут. А вот у Легкова я купил сразу пять пар. Егор Владимирович с ним договорился, и Александр мне прямо на сбор всё и привёз. Я очень был теми лыжами доволен. Коньковые пары у Легкова, видимо, сразу разобрали, оставалась классика — я её всю забрал.
— Дорогое оказалось удовольствие?
— 100 тыс. или 120 тыс. рублей, точно уже не помню.
— Вы ведь родились в конце 1990‑х, достаточно небогатые для многих российских людей времена, росли с мамой и сестрой. Ваша семья сталкивалась с откровенной нехваткой денег?
— Какое‑то время маме приходилось на двух работах трудиться. Однажды, когда я учился то ли в четвёртом, то ли в пятом классе, попросил у неё коньковые лыжи Fischer, которые по тем временам стоили 10 тыс. рублей. Для нас это было очень дорого, невероятно просто. Мама сказала об этом кому‑то на работе — её на смех подняли: «Совсем дурочка, что ли, такие деньжищи за лыжи отдавать?» Но мама всё равно мне их купила. Понимала, что тренируюсь я уже профессионально — занимался‑то с первого класса. Выходит, неплохая инвестиция.
Можно нарастить мышечную массу и стать более взрывной на финише, что позволит лучше бегать спринты, но это наверняка отрицательно…
— Когда только начали выступать, присутствовала мысль, что научусь хорошо бегать, заработаю кучу денег — и семья станет жить по‑другому?
— Напрямую о деньгах я никогда не думал, но меня как‑то спросили в начальной школе, кем я хочу стать. Ответил: «Лыжником». Меня долго убеждали, что такой профессии нет, но в итоге кормлю‑то я себя лыжами на данный момент.
— Меня поразила лёгкость, с которой вы отнеслись к потере значительной суммы, уплаченной за рассмотрение заявки на нейтральный статус: мол, в одном месте потерял, а на этапе Кубка России в Чусовом выиграл три гонки и эту потерю «отбил». Не жаль было впустую потраченных средств?
— А куда деваться?
— То есть надежда попасть на Игры того стоила?
— Конечно. Мой первый тренер, школьный физрук Юрий Алексеевич Зайцев, с первого класса мне в голову вбил: «Олимпиада — это самое крутое, что только может случиться в жизни спортсмена». Это всю жизнь было для меня главной мотивацией — как запредельная, недосягаемая мечта. В 2022‑м, когда я работал с Перевозчиковым, готовился очень серьёзно, много тренировался, все требования по нагрузкам выполнял. Но в итоге не был даже близок к тому, чтобы поехать в Пекин. В последние два года мечта уже как будто рядом, но шанса как не было, так и нет. Но всё равно стоило попробовать туда пробиться. А значит, заплатить требуемую сумму.
— По нынешним временам экипировкой и инвентарём вы обеспечены полностью или приходится дополнительно вкладывать в процесс свои средства?
— Конечно, приходится идти на какие‑то траты. Лыжи докупить, например, когда понимаешь, что тех, что имеются, тебе не хватает. Иногда новые шлифты становятся нужны, а шлифануть лыжи тоже денег стоит. Отдельная статья расходов — спортивное питание. Какие‑то виды приходится покупать дополнительно. Да и на обычную еду немало денег уходит — на ту же красную рыбу. Всё это ведь тоже вклад в результат. При длинных перелётах я предпочту заплатить за номер в гостинице прямо в аэропорту, но не лететь ночным рейсом: такие перелёты способны сильно нарушить процесс восстановления.
— В ходе знаменитой победной серии Александра Большунова в позапрошлом сезоне вы сказали: «Если я не смог победить, значит, где‑то недоработал». Неужели не было ощущения, что такого Большунова нереально победить в принципе?
— Если сравнивать позапрошлый сезон с текущим, моя готовность к тому, чтобы бороться с Александром, конечно же, сильно выросла. А вот в тот момент победить можно было, только если сработать тактически, причём всей командой.
— То есть подприжать лидера, взять его в коробочку?
— В каком‑то смысле да. Иногда это не специально получается: кто‑то уходит вперёд, ты следом — и как бы тормозишь фаворита не потому, что задался такой целью, а просто сил нет идти быстрее. И тому, кто сзади, по-любому приходится обходить тебя по определённому радиусу, терять время.
Я сам как‑то попадал в коробочку здесь же, в Казани. На местной трассе достаточно коварный финиш: если идёшь по первой лыжне вторым, а по второй лыжне параллельно идут два человека, ты оказываешься в ситуации, в которой ничего нельзя сделать, даже когда есть силы. Как ни старайся, не обгонишь.
— Вы как‑то сказали, что хотели бы пробежать марафон, причём даблполингом. Одновременный ход — ваш козырь?
— Марафон я уже сбегал — «Марчалонгу».
— 70 км даблполингом — это же сдохнуть можно?
— Если лыжи не едут, можно сдохнуть, да. У меня они как раз в той гонке не ехали. Вообще. Мы стартовали, подъёмную часть прошли — всё было нормально. Развернулись на верхней точке, и началась длинная спусковая часть, километров 20. На первых же двух километрах я начал чувствовать, что народ вроде как добавил. Я тоже. Дальше спуск круче пошёл — прямо сидеть можно стало. Я сел — и вот тут уже понял, что всё: отстаю даже в потоке. А это однозначно плохие лыжи.
— До финиша доехали?
— Да, в конце третьего десятка вроде финишировал. Самая сложная часть была в конце, где километра три в подъём идёшь, с хорошим таким набором высоты. У меня там не только руки, но даже пресс немного начало сводить, а когда такое происходит, значит, совсем край.
— В чём тогда кайф, если так мучаешься?
— Почему вообще сводит мышцы? Потому что организму не хватает соли, не хватает энергии. Значит, где‑то не взял правильное питание, не попил. А кайф… Всё ради победы, как говорится. Помимо всего прочего, это ещё и призовые. Возвращаясь к вопросу про даблполинг — да, это мой козырь. Ноги у меня не такие сильные в сравнении с руками, а вот руки хорошо меня кормят. Взять тот же прошлогодний «полтинник» в Сыктывкаре: в финишный подъём я отставал от Савелия Коростелёва на 3—4 м, но переключился на руки, успел за короткое время догнать и в итоге выиграл ту гонку.
Болельщики всегда хотят, чтобы спортсмены выигрывали с первых и до последних стартов, но такое случается редко, сколь бы сильными они…
— Четырёхкратный олимпийский чемпион Николай Зимятов считает, что такие дистанции, как 30 и 50 км, гораздо ярче отражают величие лыжника, нежели спринты или масс-старты. Вы же из всех гонок предпочитаете именно масс-старт, хотя сказали в одном из интервью: «Для тех, кто понимает, что такое лыжные гонки, разделка — это искусство».
— Ну, в принципе, масс-старт — это сама по себе интересная гонка. Правда, когда я бегу масс-старт, люди в комментариях часто пишут: «Рюкзак». По этой логике выходит, никакого величия в моей победе на «полтиннике» в Сыктывкаре вообще нет — я же рюкзак?
— Ну так и Йоханнеса Клебо до сих пор рюкзаком называют.
— Я на это смотрю просто: каждый выбирает для себя ту тактику, которую считает правильной. И не нужно здесь придумывать никаких прозвищ. Но если говорить про лыжное величие, для меня это Дарио Колонья и три его олимпийские победы в разделках — в Ванкувере, Сочи и Пхёнчхане.
— То, что гонку с раздельным стартом сократили на турнирах FIS до 10 км, — это плюс или минус?
— Прежде всего это совершенно другая гонка, нежели 15 км. Если бы, например, на этапе в Казани я бежал «десятку», дотерпел бы до финиша без проблем. 10 км может выдержать даже спринтер. А вот на «пятнашке», если хочешь, чтобы хватило сил на концовку, нужно совсем иначе раскладываться, очень тщательно. Нужно чувствовать скорость, постоянно её контролировать.
— Ваша фраза: «Как стал раскрепощённее, так результаты и пошли». Танцевать на подиуме вы стали, чтобы научиться вести себя более раскованно?
— Да нет, наверное, я просто научился спокойнее относиться к поражениям, к разного рода высказываниям. Мне, кстати, станцевать проще, чем что‑то говорить на публику. В этом случае я начинаю волноваться, могу вообще забыть, что хотел сказать.
— Есть какие‑то виды спорта, в которых вам хотелось бы попробовать свои силы?
— Разве что в хоккее. В школе я хорошо на коньках катался. И даже играл, надевал хоккейную форму. Интересно, весело, круто. Несмотря на то что здоровые парни к борту порой пришибали.
— Сейчас, когда у лыжников уже четвёртый год нет международных соревнований, ощущение, что лучшие годы проходят мимо, присутствует?
— Моментами мелькает такое в голове: чемпионат мира прошёл, Олимпиада сейчас пройдёт, а у тебя вроде бы и форма такая хорошая, но никуда не пускают. Я настраиваюсь, конечно, ещё минимум четыре года бегать. Думаю, допустят уже когда‑нибудь.
— А если вдруг Олимпиады в вашей жизни не случится и ваш сын спросит: «Папа, ради чего всё это было?» — найдёте, что ответить?
— Наверное, расскажу ему, что с семи лет жил гонками, дышал ими, всегда стремился бороться за победу, за высокие места. Просто немножко не повезло.